Я говорю на языке, который умирает.

Слёзы текут, когда я пишу эти слова на языке, который здоровый.
Я спросила руководителя на нашем родном (по сердцу, не по лингвистически) умирающем языке: «А ты как думаешь, выживет бретонский?» — «Да наверно пару лет».
Пару лет. Вы представляете, что это значит? Вы не знаете, насколько душевно больно.
Так же больно, как узнать, что любимый человек скоро — когда, неизвестно — погибнет от рака.
Я уверена, что те люди, которые учили меня языку плакали тогда, когда узнали, что число людей, владеющих языком (о «носителях» уже нельзя говорить), стало дважды меньше за лет десять.
Теперь я выучила язык, это я преподаю его. И это я плачу сегодня ночью. Холодные, острые слёзы.
И я знаю, что когда-нибудь это мои стажёры станут плакать.

Когда-нибудь никого уже не станет, кто знает наш язык. А останутся лишь плачущие люди.



Je parle une langue qui est en train de mourir.

Mes larmes coulent tandis que j'écris ces mots dans une langue en bonne santé.
J'ai demandé à mon collègue dans notre langue bien-aimée (chère au cœur mais pas maternelle) et mourante : « Qu'est-ce que tu en penses, le breton va survivre ? » - « Encore quelques années sans doute. »
Quelques années. Vous rendez-vous compte de ce que cela signifie ? Vous n'avez pas idée de la douleur psychique que c'est.
C'est aussi douloureux que d'apprendre qu'une personne que l'on aime va bientôt - quand, nul ne le sait - mourir d'un cancer.
Je suis sûre que les gens qui m'ont appris la langue ont pleuré en découvrant que le nombre de personnes la maîtrisant (on ne peut déjà plus parler de « natifs ») avait diminué de moitié en moins de dix ans.
Maintenant j'ai appris la langue, c'est moi qui l'enseigne. Et c'est moi qui pleure cette nuit. Des larmes froides et piquantes.
Et je sais qu'un jour, ce sont mes stagiaires qui vont pleurer.

Un jour, il ne restera plus personne qui connaisse notre langue. Il ne restera plus que des gens qui pleurent.